Четверг, 23 Ноя 2017
You are here: Главная
Главы из повести «Сорок пятый дом» PDF Печать E-mail
Автор: Персианов С.А.   
08.11.2014 00:41

Вступление

Здесь нет никаких намеков на год окончания войны или на победу.

Речь всего лишь о выцветшем грязно-желтом двухэтажном доме на Новоугличском шоссе, на котором косо висела проржавевшая табличка с номером 45. Рядом стояло еще несколько точно таких же домов. В народе их называли «трикотажные дома», так как принадлежали они когда-то Трикотажной фабрике имени Розы Люксембург. И только один сорок пятый дом принадлежал Загорскому кинотехникуму. Он даже был в некотором смысле талисманом кинотехникума, так как для всех поколений преподавателей он был родным домом. Он был родным даже для тех, кто в этом доме никогда не жил. К числу последних относился и я.

Последними из этого дома выезжали Таня и Слава Самойловы.

Это был 1987 год. Я хорошо это запомнил, потому что моя семья и Самойловы получили квартиры почти в один день. Да и вообще в этот год у меня было много разных событий. В мае родилась дочь. Пару месяцев спустя меня за фрондерство попросили из горкома партии (я работал там инструктором отдела пропаганды и агитации)...

Последний вечер во дворе сорок пятого дома я тоже запомнил очень хорошо.

Весь день мы помогали Славе с переездом. Грузили мебель, вещи, книги. Потом везли и поднимали все это на 9-й этаж. Поднимали пешком, так как в то время лифты начинали работать, когда дом был уже полностью заселен. Новоселы не возмущались. Они понимали, что забота государства не может быть безграничной. А сохранность государственного имущества (лифтов) куда важнее личной грыжи.

Мы сделали три таких ездки. Учитывая, что днем раньше мы той же компанией перевозили мой семейный скарб, усталость чувствовалась. Кроме того, было ощущение глубоко символического события. Для нас заканчивалась эпоха сорок пятого дома.

Почти каждую неделю мы здесь собирались семьями. Зимой — в квартирах. А как только сходил снег, мы перемещались во двор. Костер, шашлыки, песни под гитару, споры о политике... Мы даже не заметили,как подросли наши старшие дети, пока мы в этом дворе праздновали молодость.

В этот вечер мы прощались с сорок пятым домом. Сентиментальное настроение и алкоголь усиливают действие друг друга. Я не рассчитал с дозой в тот вечер.

  • Ты пьян, иди аккуратнее, - сказала мне жена, когда мы возвращались домой вдоль улицы Дружбы по тротуару, выложенному из бетонных плит.

  • Я пьян? - возмутился я. - Я абсолютно трезв. Просто устал. Хочешь я пройду идеально прямо?

  • Не надо, - сказала жена. Но это только подзадорило меня. Я поправил гитару на плече и пошел ровным строевым шагом. Как на плацу. Но тут же что-то произошло с моими ногами (видимо, зацепился ботинком за выступ плиты), и я полетел в бездну. Слышал, как жалобно звякнула гитара, и мое сознание отключилось. Вновь включилось оно на словах жены:

  • Слава Богу, живой. Я думала, насмерть. Плашмя, лицом. Как же ты поедешь с такой мордой? - моя жена врач, в ее голосе чувствовалось профессиональное хладнокровие.

Через день мы с сыном должны были ехать в дом отдыха в Крым. Обычно инструкторам горкома не положены были путевки на членов семьи. Но у меня получался особый статус: я был то ли жертвой перестройки, то ли ее слишком оторвавшимся авангардом. Поэтому меня выгнали из горкома с привилегиями. Мне дали квартиру, работу директора школы и путевку на двоих с семилетним сыном в дом отдыха «Понизовка» рядом с Ялтой...

Когда мы с женой вошли в квартиру, теща заголосила. Она всегда была женщиной сдержанной. Я понял, что с лицом у меня действительно проблемы. Зеркало оправдало мои худшие ожидания. Причем странно: нос остался абсолютно цел, а все вокруг было разбито.

Утром (в час дня) меня разбудил звонок в дверь. Это Слава Самойлов пришел с реанимацией: с двумя трехлитровыми бидончиками пива. Увидев меня, он, как и теща, испугался.

  • Слав, это он мне вчера доказывал, что трезвый, - пояснила ему жена.

  • Так это ты его что ли так? - спросил Слава.

  • Нет. Это ему аэродромная плита на физиономию упала.

На следующий день мы с сыном все-таки поехали в Крым.

 

Яков Борисович

 

В кинотехникум меня распределили после окончания института преподавателем английского и немецкого языков. Это было летом 1979 года. А в конце осени меня избрали секретарем комитета комсомола и членом бюро КПСС техникума. Так я сразу влился в техникумовскую «руководящую элиту». Директором тогда была Лидия Кузьминична Косенкова. В техникум она пришла с должности председателя райисполкома, поэтому и занималась в основном хозяйством — стройками, ремонтами, выбиванием денег, стройматериалов, унитазов...

Организация учебно-воспитательного процесса лежала на плечах двух ее заместителей — Якова Борисовича Усятинского и Александра Владимировича Киричанского. Оба они были яркие, неугомонные, с туго пульсирующей лидерской жилкой. Они были «двумя медведями в одной берлоге», между ними шла постоянная борьба за сферы влияния.

Но Яков Борисович был человеком более широких взглядов, в нем был этот старомодный либерализм, предписывающий ценить в коллегах выше всего ум, талант и страсть к делу. Его высокую, кряжистую фигуру венчала крупная голова с огромным лбом и рыжевато-палевыми волосами. Он ходил, широко расставляя ноги, как моряк, сошедший на берег после долгого плавания. Яков Борисович редко улыбался. В его лице почти всегда читалась досада: он желал видеть во всем совершенство и гармонию, но реальность, видимо, постоянно разочаровывала его.

Кинотехникум в те годы был культовым местом загорской интеллигенции. А Яков Борисович был ревностным хранителем этой традиции. Здесь проводились встречи с известными писателями, режиссерами, артистами. Здесь были лучшие в городе студенческие вечера, КВНы, капустники. Здесь проходили показы запрещенных в прокате кинофильмов. Некоторые из них не были дублированы на русский язык и даже не имели русских титров. В таких случаях Яков Борисович очень деликатно просил меня делать синхронный перевод. Он очень гордился, что ЕГО преподаватель мог синхронно переводить американские фильмы. Он вообще гордился любыми успехами техникума.

Со студенческих лет я был увлечен авторской песней, мотался по слетам и концертам, дружил со многими бардами. Власть считала этот жанр подозрительным и, мягко говоря, не поощряла его. Поэтому авторская песня стала чрезвычайно модным «андеграундом». Как-то я пригласил в техникум Александра Суханова, одного из самых популярных в то время авторов и исполнителей.

За час до концерта в актовом зале техникума уже яблоку негде было упасть. Здесь собрался весь цвет городской интеллигенции. Было много гостей, которых Яков Борисович приглашал лично.

Суханов опаздывал. Меня уже начинала колотить нервная дрожь. Я то выбегал на крыльцо, то возвращался в вестибюль. Яков Борисович тоже спустился из кабинета ко входу и бросал на меня тревожные укоряющие взгляды. Мобильных телефонов тогда не было, я чувствовал парализующую беспомощность под этими пронзительными взглядами.

Прошло минут пятнадцать со времени означенного начала концерта. Суханова не было. Минуло еще пять минут. Суханов не появлялся. И тут уже не выдержал Яков Борисович. Он пристально посмотрел на меня и сказал: «Эх, Серега. Что же ты так техникум подводишь, а?!».

Но Суханов все-таки приехал...

Об этом концерте потом по городу ходили легенды. Не знаю, как один человек с негромким голосом и простой акустической гитарой сумел так завести зал... Когда закончились овации, и народ потянулся из зала, ко мне подошли Яков Борисович и Александр Самойлович Горловский. Они долго жали мне руку. Потом Яков Борисович, приобняв меня, сказал:

  • Сережа, очень хорошо, что ты пришел к нам в техникум...

Александр Самойлович и Яков Борисович были очень дружны. Но на педсоветах они часто схватывались так, что воздух в аудитории начинал потрескивать от электрических разрядов. Иногда казалось, что Яков Борисович вот-вот схватит Александра Самойловича за его роскошную черную с сединой бороду... Начиналось все обычно с большого количества двоек по литературе (ее преподавал Горловский), а потом тема уже не имела значения. Оба накалялись докрасна, и весь остальной педсовет восторженно наблюдал за этим бушеванием шекспировских страстей... (После таких жарких педсоветов ко мне в комитет комсомола обыкновенно заглядывал один «перспективный» преподаватель и доверительно спрашивал: «И как тебе эти еврейские штучки?». Потом непременно добавлял: «Принципиальных, мля, из себя строят. Как будто они не заодно». Во время визитов этого моего коллеги я укреплялся в убеждении, что антисемитизм случается от зависти и от убогости ума).

Как и большинство преподавателей кинотехникума, Яков Борисович был «выходцем» из сорок пятого дома. Он там жил в далекие 1950-е годы, когда был совсем еще юным преподавателем. Этот дом тогда был общежитием, в котором проживали и педагоги, и студенты старших курсов. В кинотехникуме была популярна легенда о том, как студенты «подшутили» над Яковом Борисовичем в отместку за его строгость. Якобы они «бросили фазу» на водопроводную трубу, когда тот умывался утром у себя в квартире (слышимость в сорок пятом доме была такой, что соседи знали друг о друге самые интимные подробности). Ну и тряхануло Якова Борисовича током.

 

В середине 1981 года у Якова Борисовича обнаружили рак легких. И тут выяснилось, насколько высок был его авторитет в кинематографической среде. Его без особых хлопот положили в одну из лучших клиник Москвы. Вернулся он, казалось, совершенно здоровым. Охотно рассказывал о своем пребывании в больнице. Одновременно с ним там проходила лечение знаменитая фигуристка Людмила Пахомова. У нее тоже был рак. Яков Борисович с горечью говорил нам, что у Людмилы Пахомовой плохой прогноз. При этом он был уверен, что ему-то самому удалось укротить болезнь с помощью врачей и химиотерапии. И вроде бы сами врачи это подтверждали.

Он вновь был тем же Яковом Борисовичем — страстным, увлеченным, непримиримым.

Наши кабинеты были рядом — через дверь. Как-то я услышал характерный возмущенный голос: Яков Борисович очень громко кому-то выговаривал. И вдруг его монолог стал перемежаться звуками мощных оплеух. Раньше в техникуме до рукоприкладства не доходило. А тут явно кого-то били. И Яков Борисович как-то участвовал в процессе: либо бил он, либо его. Я выскочил из кабинета. В коридоре никого не было. Но голос и оплеухи продолжались. Я бросился в приемную, предварявшую кабинеты директора техникума и его. Там я увидел такую картину. Яков Борисович очень темпераментно отчитывал молодую (и не очень умную) сотрудницу. Через каждые десять секунд он с чувством произносил: «Ну как же так можно?!» и при этом изо всей силы бил широкой мощной ладонью по своему огромному лбу, как бы помогая собеседнице понять степень ее глупости.

Я вышел из приемной и расхохотался. Этот был последний раз, когда я видел Якова Борисовича во всей его незаурядной человеческой красоте. Вскоре он умер. Это было, кажется, в марте 1982 года. Ему не исполнилось даже пятидесяти пяти лет.

Советник Фиделя Кастро

Когда я пришел в кинотехникум, Александру Владимировичу Киричанскому еще не исполнилось сорока. У него была какая-то парадоксальная внешность. Грузная, бесформенная фигура, и при этом поразительная стремительность в движениях. Одутловато-красное лицо гипертоника, и длинные — до плеч — кудрявые волосы. Мелкие женственные черты лица и жесткая, доминирующая манера общения. Он никогда не искал компромиссов и охотно шел на обострение конфликта, независимо от того, были ли это его подчиненные или руководители.

Я застал Александра Владимировича в должности заместителя директора по учебно-производственной работе. Одновременно он был секретарем партийной организации техникума. Подобное совмещение сулило серьезную карьерную перспективу. В техникуме не сомневались, что Киричанский станет следующим директором. А еще через пяток лет получит какую-нибудь важную должность в Госкино СССР. И даже его недруги считали подобный сценарий справедливым. Работа заменяла Киричанскому все — и личную жизнь, и убеждения, и развлечения. У него не было семьи, все его друзья были коллегами по техникуму, а дружеские застолья были продолжением педсоветов и производственных совещаний...

В кабинете Александра Владимировича любой разговор начинался с его вроде бы по-свойски шутливой фразы:

  • Ну, рассказывай, я все знаю.

И часто это не было блефом. Информацию о нашей служебной и личной жизни он получал от своих доверенных лиц. В техникуме было несколько человек, беззаветно преданных ему. Преданность в организме человека занимает место совести. Но Киричанский считал это просто дружбой. Поэтому относился к преданным людям без тени презрения или высокомерия.

Его боготворили студенты. Он как-то умел быть с ними «в доску своим», одновременно оставаясь для них абсолютным небожителем. Он был очень остроумен и изобретателен в педагогическом деле. Если он выявлял какое-то безобразие в общежитии, то не устраивал нотаций и нравоучений. Он просто под угрозой выселения обязывал виновных, например, наизусть выучить Устав техникума или правила внутреннего распорядка в общежитии. «Экзамен» принимал лично. Все знали, что, если правила не будут отскакивать от зубов, то никакие уговоры, никакие слезы не помогут. Поэтому «штрафники» часами добросовестно зубрили эти правила. Или писали сочинения на эту тему. Или драили полы, или красили, или собирали окурки вокруг общежития...

Одним их хитов «фирменного стиля» Киричанского был обряд уничтожения алкоголя на осенних сельскохозяйственных работах.

Ежегодно в подшефный совхоз «Загорский» выезжало сотни полторы учащихся техникума. Расселяли их в пионерском лагере «Дубна» близ деревни Трехселищи. Лагерь располагался в живописном сосновом бору. По прибытии студенческого сельхозотряда на место Александр Владимирович организовывал построение и проверял все сумки и рюкзаки на предмет наличия спиртных напитков. Конечно, старшекурсники рассказывали младшим об этой традиции. Тем не менее количество изъятых бутылок из года в год не уменьшалось. Расчет на «авось» оказывался всегда сильнее наставлений старших товарищей. И это естественно: фундаментальные национальные традиции всегда будут одерживать верх над любыми локальными инновациями.

Но собственно изъятие бутылок с алкоголем было только прелюдией к обряду. А дальше шло торжественное выливание всех этих бутылок на корни вековых сосен. Александр Владимирович проделывал эту процедуру настолько артистично, что после первых трех бутылок она представлялась студентам уже не менее увлекательной, чем несостоявшаяся выпивка. И зла на него никто не держал.

Когда мне пришло время заменить Киричанского на месте руководителя сельскохозяйственных работ, я отказался от этой красивой традиции. Из чисто экологических соображений: сосны не выдерживали таких доз спиртного и гибли на глазах.

В конце 1980-го года Александра Владимировича направили в командировку на Кубу. В Гаване завершалось строительство нового советского культурного центра, и необходимо было провести техническое оснащение. Киричанскому предложили возглавить эту работу.

Перед его отъездом мы договорились, что на время командировки я буду снимать его квартиру. К тому времени он переехал из сорок пятого дома в новую однокомнатную квартиру в девятиэтажке №38 по Новоугличскому шоссе. А мы с женой и годовалым сыном снимали квартиру на другом конце города, у черта на куличках. Поэтому мы очень обрадовались возможности переехать поближе к нашим родителям и к работе...

Жилище человека может сказать о нем много такого, чего ты, зная его годами, не мог и предположить. В этом я убедился, когда начал готовить квартиру Киричанского к нашему переезду в нее. Скудный неустроенный быт. Стершиеся обои и заляпанный краской линолеум. Ванна со ржавыми подтеками. Какая-то рухлядь вместо мебели. Самодельные книжные полки, на которых ни одной художественной книжки — только электротехника, кинотехника, акустика... Ни одной фотографии, ни одной фарфоровой или гипсовой фигурки на полках и тумбочках. Огромный шмат темно-желтого сала в кладовке, завернутый в замусоленный цветастый лоскут. И бесконечность пустых бутылок, которые высыпаются при открытии любой дверцы в кладовке, в шкафу, в тумбочках... Ощущение катастрофического одиночества. Все это настолько не вязалось с образом стремительного, самоуверенного, саркастичного руководителя, кумира студентов и молодых преподавателей...

Пока Киричанский был на Кубе, нам назначили нового директора — Олега Владимировича Маслова. До этого он курировал строительную отрасль в Загорском ГК КПСС. Это было для всех в техникуме некоторым шоком. Преподаватели роптали и отбивали Киричанскому телеграммы в надежде, что именно у него хватит воли, хитрости и связей, чтобы отменить это номенклатурное назначение.

Он и вправду быстро приехал, мы с женой даже не успели до конца съехать с его квартиры.

Наутро после его приезда я зашел забрать оставшиеся вещи. У него был накрыт стол: водка, хлеб, рыбные консервы, сало. Он был как-то агрессивно весел и самоуверен. Мы выпивали и закусывали. Александр Владимирович рассказывал, что на Кубе он был нарасхват. После того, как его представили Фиделю Кастро, тот назначил его своим советником и даже предлагал должность министра энергетики Кубы. Киричанский насмешливо уверял, что горкомовского директора назначили по недоразумению. Что теперь он возьмет ситуацию в свои руки, что его поддерживает КГБ... Он говорил, говорил... А я постепенно все отчетливее понимал, что источник его самоуверенности и оптимизма находится в этих бутылках на столе, что в его жизни происходит какая-то катастрофа, которую пережить ему будет очень сложно или даже невозможно.

Я до сих пор не знаю, сколько правды было в его рассказах о кубинской жизни. Но за этот год из него словно вынули стержень. Или этот стержень просто растворился в кубинском тростниковом сорокапятиградусном роме.

Он вернулся на прежнюю должность заместителя директора по учебно-производственной работе. Но он уже не был тем Киричанским, которым восторгались, которого ненавидели, которому служили...

Как-то поздней осенью я приехал навестить его в психиатрической больнице, куда он попал после долгого запоя. Он лежал там в одной палате с настоящими сумасшедшими. Я застал его у котельной, где он с другими больными перебрасывал штыковой лопатой уголь из одной кучи в другую. Видимо, это была трудотерапия. Он был в больничной телогрейке и в валенках с галошами. Мы гуляли по территории больницы. Мне показалось, что жизнь в нем возрождается. Он даже произнес свою фирменную фразу: «Рассказывай, я все знаю». Потом я слушал его истории о жизни сумасшедшего дома. Рассказывал он их так, как рассказывают анекдоты. Словно сам он не был пациентом этой больницы. Из всех историй мне почему-то запомнился его рассказ об одном из соседей по палате, бывшем сотруднике КГБ. Этому парню еще не было тридцати лет, когда случилось помешательство. Его часто навещали родители, и он всегда ходил в белой рубашке и в костюме. Изо дня в день этот парень всем врачам и сотрудникам больницы на ухо шепотом задавал один и тот же вопрос: «Как настроение в трудовом коллективе?».

Вскоре я уволился из техникума, но все же изредка заскакивал к Александру Владимировичу. Его перевели из заместителей директора в преподаватели. Он, казалось, смирился и успокоился. Я приходил, когда у него было «окно» в расписании, и мы беседовали в его учебном кабинете. От него всегда пахло вчерашним алкоголем. Этот запах из него не выветривался, как не выветривается запах табака из обоев и штор в комнате курильщика. Иногда между парами он успевал выпить водки. Тогда он опять становился разговорчивым и саркастичным.

А потом случилось это. Александр Владимирович выбросился из окна квартиры, которую мы когда-то у него снимали. Седьмой этаж. Все произошло под утро. Когда похмельная тоска накатывает особенно невыносимо.

К тому времени я пережил уже много смертей близких людей. Но эта смерть потрясла до каждой клеточки. Позже я часто пытался представить, как он решался на это. Как проснулся посреди ночи. Как искал по квартире хоть каплю спиртного. Как распинали душу свинцовые мысли. Как невыносимо было слышать бодрые позывные радиостанции «Маяк», которые напоминали о прошлой жизни, полной уверенности и надежд... Какая последняя мысль заставила его разбежаться и бросить свое тяжелое тело на оконную раму? О ком он успел вспомнить в этот миг? Кого пожалеть? Не пронзило ли его молнией желание остановить все в то мгновение, когда уже он летел навстречу мерзлой земле?...

… Много позже я подружился с главным врачом той самой психиатрической больницы, где выхаживали Киричанского. Как-то случайно в разговоре я упомянул о нем. Оказалось, что Александр Владимирович бывал здесь неоднократно. И они часами беседовали о смысле жизни и смерти, о многих других сокровенных вещах... Киричанский вел дневник, и только наедине с этим дневником он был откровенен.

Мы его совершенно не знали...