Четверг, 23 Ноя 2017
You are here: Главная
Советник Фиделя Кастро PDF Печать E-mail
Автор: Персианов С.А.   
08.11.2014 00:43

Когда я пришел в кинотехникум, Александру Владимировичу Киричанскому еще не исполнилось сорока. У него была какая-то парадоксальная внешность. Грузная, бесформенная фигура, и при этом поразительная стремительность в движениях. Одутловато-красное лицо гипертоника, и длинные — до плеч — кудрявые волосы. Мелкие женственные черты лица и жесткая, доминирующая манера общения. Он никогда не искал компромиссов и охотно шел на обострение конфликта, независимо от того, были ли это его подчиненные или руководители.

Я застал Александра Владимировича в должности заместителя директора по учебно-производственной работе. Одновременно он был секретарем партийной организации техникума. Подобное совмещение сулило серьезную карьерную перспективу. В техникуме не сомневались, что Киричанский станет следующим директором. А еще через пяток лет получит какую-нибудь важную должность в Госкино СССР. И даже его недруги считали подобный сценарий справедливым. Работа заменяла Киричанскому все — и личную жизнь, и убеждения, и развлечения. У него не было семьи, все его друзья были коллегами по техникуму, а дружеские застолья были продолжением педсоветов и производственных совещаний...

В кабинете Александра Владимировича любой разговор начинался с его вроде бы по-свойски шутливой фразы:

  • Ну, рассказывай, я все знаю.

И часто это не было блефом. Информацию о нашей служебной и личной жизни он получал от своих доверенных лиц. В техникуме было несколько человек, беззаветно преданных ему. Преданность в организме человека занимает место совести. Но Киричанский считал это просто дружбой. Поэтому относился к преданным людям без тени презрения или высокомерия.

Его боготворили студенты. Он как-то умел быть с ними «в доску своим», одновременно оставаясь для них абсолютным небожителем. Он был очень остроумен и изобретателен в педагогическом деле. Если он выявлял какое-то безобразие в общежитии, то не устраивал нотаций и нравоучений. Он просто под угрозой выселения обязывал виновных, например, наизусть выучить Устав техникума или правила внутреннего распорядка в общежитии. «Экзамен» принимал лично. Все знали, что, если правила не будут отскакивать от зубов, то никакие уговоры, никакие слезы не помогут. Поэтому «штрафники» часами добросовестно зубрили эти правила. Или писали сочинения на эту тему. Или драили полы, или красили, или собирали окурки вокруг общежития...

Одним их хитов «фирменного стиля» Киричанского был обряд уничтожения алкоголя на осенних сельскохозяйственных работах.

Ежегодно в подшефный совхоз «Загорский» выезжало сотни полторы учащихся техникума. Расселяли их в пионерском лагере «Дубна» близ деревни Трехселищи. Лагерь располагался в живописном сосновом бору. По прибытии студенческого сельхозотряда на место Александр Владимирович организовывал построение и проверял все сумки и рюкзаки на предмет наличия спиртных напитков. Конечно, старшекурсники рассказывали младшим об этой традиции. Тем не менее количество изъятых бутылок из года в год не уменьшалось. Расчет на «авось» оказывался всегда сильнее наставлений старших товарищей. И это естественно: фундаментальные национальные традиции всегда будут одерживать верх над любыми локальными инновациями.

Но собственно изъятие бутылок с алкоголем было только прелюдией к обряду. А дальше шло торжественное выливание всех этих бутылок на корни вековых сосен. Александр Владимирович проделывал эту процедуру настолько артистично, что после первых трех бутылок она представлялась студентам уже не менее увлекательной, чем несостоявшаяся выпивка. И зла на него никто не держал.

Когда мне пришло время заменить Киричанского на месте руководителя сельскохозяйственных работ, я отказался от этой красивой традиции. Из чисто экологических соображений: сосны не выдерживали таких доз спиртного и гибли на глазах.

В конце 1980-го года Александра Владимировича направили в командировку на Кубу. В Гаване завершалось строительство нового советского культурного центра, и необходимо было провести техническое оснащение. Киричанскому предложили возглавить эту работу.

Перед его отъездом мы договорились, что на время командировки я буду снимать его квартиру. К тому времени он переехал из сорок пятого дома в новую однокомнатную квартиру в девятиэтажке №38 по Новоугличскому шоссе. А мы с женой и годовалым сыном снимали квартиру на другом конце города, у черта на куличках. Поэтому мы очень обрадовались возможности переехать поближе к нашим родителям и к работе...

Жилище человека может сказать о нем много такого, чего ты, зная его годами, не мог и предположить. В этом я убедился, когда начал готовить квартиру Киричанского к нашему переезду в нее. Скудный неустроенный быт. Стершиеся обои и заляпанный краской линолеум. Ванна со ржавыми подтеками. Какая-то рухлядь вместо мебели. Самодельные книжные полки, на которых ни одной художественной книжки — только электротехника, кинотехника, акустика... Ни одной фотографии, ни одной фарфоровой или гипсовой фигурки на полках и тумбочках. Огромный шмат темно-желтого сала в кладовке, завернутый в замусоленный цветастый лоскут. И бесконечность пустых бутылок, которые высыпаются при открытии любой дверцы в кладовке, в шкафу, в тумбочках... Ощущение катастрофического одиночества. Все это настолько не вязалось с образом стремительного, самоуверенного, саркастичного руководителя, кумира студентов и молодых преподавателей...

Пока Киричанский был на Кубе, нам назначили нового директора — Олега Владимировича Маслова. До этого он курировал строительную отрасль в Загорском ГК КПСС. Это было для всех в техникуме некоторым шоком. Преподаватели роптали и отбивали Киричанскому телеграммы в надежде, что именно у него хватит воли, хитрости и связей, чтобы отменить это номенклатурное назначение.

Он и вправду быстро приехал, мы с женой даже не успели до конца съехать с его квартиры.

Наутро после его приезда я зашел забрать оставшиеся вещи. У него был накрыт стол: водка, хлеб, рыбные консервы, сало. Он был как-то агрессивно весел и самоуверен. Мы выпивали и закусывали. Александр Владимирович рассказывал, что на Кубе он был нарасхват. После того, как его представили Фиделю Кастро, тот назначил его своим советником и даже предлагал должность министра энергетики Кубы. Киричанский насмешливо уверял, что горкомовского директора назначили по недоразумению. Что теперь он возьмет ситуацию в свои руки, что его поддерживает КГБ... Он говорил, говорил... А я постепенно все отчетливее понимал, что источник его самоуверенности и оптимизма находится в этих бутылках на столе, что в его жизни происходит какая-то катастрофа, которую пережить ему будет очень сложно или даже невозможно.

Я до сих пор не знаю, сколько правды было в его рассказах о кубинской жизни. Но за этот год из него словно вынули стержень. Или этот стержень просто растворился в кубинском тростниковом сорокапятиградусном роме.

Он вернулся на прежнюю должность заместителя директора по учебно-производственной работе. Но он уже не был тем Киричанским, которым восторгались, которого ненавидели, которому служили...

Как-то поздней осенью я приехал навестить его в психиатрической больнице, куда он попал после долгого запоя. Он лежал там в одной палате с настоящими сумасшедшими. Я застал его у котельной, где он с другими больными перебрасывал штыковой лопатой уголь из одной кучи в другую. Видимо, это была трудотерапия. Он был в больничной телогрейке и в валенках с галошами. Мы гуляли по территории больницы. Мне показалось, что жизнь в нем возрождается. Он даже произнес свою фирменную фразу: «Рассказывай, я все знаю». Потом я слушал его истории о жизни сумасшедшего дома. Рассказывал он их так, как рассказывают анекдоты. Словно сам он не был пациентом этой больницы. Из всех историй мне почему-то запомнился его рассказ об одном из соседей по палате, бывшем сотруднике КГБ. Этому парню еще не было тридцати лет, когда случилось помешательство. Его часто навещали родители, и он всегда ходил в белой рубашке и в костюме. Изо дня в день этот парень всем врачам и сотрудникам больницы на ухо шепотом задавал один и тот же вопрос: «Как настроение в трудовом коллективе?».

Вскоре я уволился из техникума, но все же изредка заскакивал к Александру Владимировичу. Его перевели из заместителей директора в преподаватели. Он, казалось, смирился и успокоился. Я приходил, когда у него было «окно» в расписании, и мы беседовали в его учебном кабинете. От него всегда пахло вчерашним алкоголем. Этот запах из него не выветривался, как не выветривается запах табака из обоев и штор в комнате курильщика. Иногда между парами он успевал выпить водки. Тогда он опять становился разговорчивым и саркастичным.

А потом случилось это. Александр Владимирович выбросился из окна квартиры, которую мы когда-то у него снимали. Седьмой этаж. Все произошло под утро. Когда похмельная тоска накатывает особенно невыносимо.

К тому времени я пережил уже много смертей близких людей. Но эта смерть потрясла до каждой клеточки. Позже я часто пытался представить, как он решался на это. Как проснулся посреди ночи. Как искал по квартире хоть каплю спиртного. Как распинали душу свинцовые мысли. Как невыносимо было слышать бодрые позывные радиостанции «Маяк», которые напоминали о прошлой жизни, полной уверенности и надежд... Какая последняя мысль заставила его разбежаться и бросить свое тяжелое тело на оконную раму? О ком он успел вспомнить в этот миг? Кого пожалеть? Не пронзило ли его молнией желание остановить все в то мгновение, когда уже он летел навстречу мерзлой земле?...

… Много позже я подружился с главным врачом той самой психиатрической больницы, где выхаживали Киричанского. Как-то случайно в разговоре я упомянул о нем. Оказалось, что Александр Владимирович бывал здесь неоднократно. И они часами беседовали о смысле жизни и смерти, о многих других сокровенных вещах... Киричанский вел дневник, и только наедине с этим дневником он был откровенен.

Мы его совершенно не знали...